Локальный конфликт - Страница 87


К оглавлению

87

— Не беспокойся. Мы обо всем договорились.

Алазаев совсем забыл, что пилот мог и не понимать по-русски. Так оно и было, из всего произнесенного боевиком он не разобрал ни слова и пожал плечами, делая вид, что ему все равно.

Алазаев поманил пальцем Малика, с таким видом, будто хотел ему что-то подарить.

«Он возьмет меня с собой», — подумал Малик, чувствуя, что сердце начинает биться раза в два быстрее обычного, а лицо расплывается в глупой улыбке, как у ребенка, который ждет, что сейчас ему дадут коробку конфет или игрушку.

— Оставляю тебя за главного, — сказал Алазаев. — Мне надо кое-какие дела уладить. Но я вернусь.

Малик не знал, как реагировать на эти слова. Глупая улыбка осталась. Что-то вертелось на его языке, но он забыл все, о чем хотел спросить командира. Его поразила временная амнезия, точно он вообще разучился говорить, а из того, что сообщал ему Алазаев, тоже не все понимал.

— В пещере в тайнике остались деньги, — продолжал Алазаев, — разделите их между собой. Поровну. Еще начнете спорить, кто из вас должен получить больше — перессоритесь. Поровну делите. Там приличная сумма. На каждого выйдет тысяч по пять долларов. — Большую же часть того, что хранилось в тайнике, Алазаев прихватил с собой — на карманные расходы. Всегда хорошо иметь немного наличных. — Репортера отпусти. Не смей ему делать ничего плохого. Просто отпусти. Он для тебя бесполезен. Выкуп за него не получишь. Даже не пытайся. Репортер будет для тебя обузой. Ты меня хорошо понял?

— Да, очень хорошо, — сказал Малик.

Это было неправдой. В этих коротких словах затаилась печаль. Алазаеву показалось, что Малик переживает разлуку, столь сентиментальный мотив едва не заставил его прижать на прощание мальчишку к груди, но он вовремя понял, что причина его грусти в другом. Вовсе не в предстоящем расставании. Нет. Он не хотел просто так отпускать репортера. Поэтому вместо объятий Алазаев еще раз напомнил:

— Ты отпустишь репортера. Запомни.

Он хотел, чтобы эти слова отпечатались в голове Малика и если б тот вздумал поступить как-то иначе, то голова его начала бы раскалываться от нестерпимой боли. Но сделать такое внушение под силу было только Рамазану.

— Да, да. Я запомнил, — затараторил Малик.

Возле самолета толпились боевики. Лица их не выражали никаких эмоций, словно их вырезали из дерева и они всегда оставались неизменными, лишь погода постепенно заставляла дерево трескаться, превращая его в рассыпающуюся труху.

Они окружили самолет, как злые духи, но никакой дани не требовали. Надо было побыстрее воспользоваться этой промашкой с их стороны и взлетать, пока они не одумались. Вряд ли они бросятся следом за взлетающим самолетом, причитая и прося Алазаева остаться. На такую реакцию он и не рассчитывал. Скорее с их стороны можно ожидать какую-то пакость, когда они поймут, что их бросили, как ненужный хлам, но Малик, который, как ни старался придать лицу серьезный вид, на его взгляд соответствующий торжественной обстановке, не мог стереть с него ехидную ухмылку и служил своеобразным стабилизатором. Боевики изредка поглядывали на его довольную физиономию, думая, что положение их вполне сносное, а грустить и тем более провожать Алазаева проклятьями не стоит. Они предвкушали дележ оставшихся в пещере денег, о которых им уже успел сообщить Малик, так что невольно подгоняли Алазаева.

Расставание с отрядом следовало ускорить. Не ровен час, Кемаль заставит пилота взлетать, не дождавшись Алазаева, посчитав, что Рамазан противник не сильный, его можно не опасаться и попозже, уже в воздухе, вытолкнуть из самолета. Кемаль и предположить не мог, что под халатом у Рамазана пистолет. Отдай Кемаль приказ взлетать раньше времени, подпишет он себе этим смертный приговор. Он стал всего лишь разменной фигурой, которых на шахматной доске несколько, и одной из них не жалко пожертвовать, чтобы добиться стратегического успеха. На самом деле ситуацией, как серый кардинал, управлял пилот. Хорошо, что он об этом не догадывался.

«Ну что мне сказать вам на прощание?» — пронеслось в голове у Алазаева. Это кусок из какой-то песни, но, насколько помнил Алазаев, все ее остальные строки сейчас были совсем неуместны. Что должны делать в таких случаях проповедники, решившие покинуть своих последователей? Ну не воздевать же руки к небесам. Он залез на ступеньки лестницы, оказавшись на некоем подобии трибуны.

— Я еще вернусь, и тогда мы продолжим борьбу за свободу Истабана.

Он не нашелся, что ему еще сказать, да и то, что он произнес, звучало фальшиво и неестественно. Алазаев чувствовал это. Лучше бы он заранее написал эту речь на листочке бумаги, заучил слова, прорепетировав перед зеркалом, в каком месте сделать паузу и где расставить акценты, может тогда слова не прозвучали бы так искусственно. Но, похоже, он сказал так мало, что боевики не успели почувствовать фальшь в его словах. Они пропустили их мимо ушей.

Большинство из этих людей он знал по нескольку лет и вместе с ними оставлял приличный кусок своей жизни. О нем можно и не забывать, но лучше никому не рассказывать. Так что ему было бы выгодно, чтобы на его людей напали федералы и перебили всех до единого, прежде чем кто-то из них захочет сдаться с повинной. Товарищами они стать не смогли. Наверное, они никогда этого и не хотели и лишь обстоятельства вынудили их сбиться вместе, как сбиваются в стаю выброшенные из дома собаки, чтобы выжить, иначе другие истребили бы их поодиночке.

Он понял, что написано на их лицах. Нечто схожее с «Когда же ты улетишь?». От этого ему стало легче. Теперь совесть вообще не должна его мучить.

87