Локальный конфликт - Страница 56


К оглавлению

56

Они, вероятно, возомнили себя новой истабанской знатью, наподобие той, что была здесь когда то. Но та — преданно служа интересам Империи, увы, именно из-за этого ее потом поголовно уничтожили, кого поставив к стенке и облагодетельствовав девятью граммами свинца в голову, чтобы не мучились долго, а кого отправив на освоение далеких земель. Новая элита взяла на вооружение опыт красного террора, расстреливая всех инакомыслящих, но поскольку суждения полевых командиров на события, происходящие как внутри Истабана, так и за его пределами, порой очень сильно различались, то в число инакомыслящих они записали и друг друга. Когда федералы на короткое время ушли, полевые командиры стали сводить между собой старые счеты, подтверждая давным-давно доказанную теорему: если нет внешнего врага, то его начинают искать в собственной среде. Все эти полевые суды, которым любыми методами полевые командиры пытались придать видимость законности, смешили Алазаева, как плохая пьеса, поставленная плохим режиссером и сыгранная плохими актерами. Но надо отдать должное: на базаре записи этих полевых судов и исполнения приговоров расходились не хуже, может, даже лучше американских блокбастеров, принося своим создателям неплохие доходы, а на производство этих «шедевров» уходили копейки да пяток-другой человеческих жизней, но они, как известно, вообще ничего не стоят…

Нельзя сказать, что несколько последних лет он прожил без забот. Постоянно приходилось следить за тем, чтобы тебя не сожрала более крупная рыба, а чтобы у нее такого желания не появлялось, нужно было указывать ей на более привлекательную наживку, особенно если и эта наживка не прочь тобой полакомиться. Так, лавируя, как слаломист, мчащийся по склону горы, только вместо палок и ворот на ней были расставлены совсем другие препятствия, он и прожил эти годы. Можно было посчитать их потерянными, но… каждый старатель, моющий золото на прииске, копается в грязи, чтобы нажить себе богатство и обеспечить старость, а может, и не только старость. Однако обычно они до преклонных лет не доживают, видят в своем лотке лишь несколько сверкающих крупинок. Их никак не назовешь богатством. Заканчивается все на старом кладбище, а о твоей могиле забудут сразу же, как опустят в нее тело и засыплют его.

Здесь был такой же прииск. Старатели тянулись сюда со всего света, как когда-то на Клондайк, но в руках у них вместо лопаты, лотка для промывания песка, мешка с провизией и кирки были автоматы, ножи, гранаты и гранатометы. В земле они ковырялись только тогда, когда надо было выкопать укрепления или кого-то закопать. Здесь теперь очень много человеческих костей…

Съемки — потрясающие. Они напоминали пропагандистский фильм, точно в него были вмонтированы какие-то фрагменты, воспринимаемые лишь сознанием. Так называемый двадцать пятый кадр, где сообщалось, что у вас будет теплая еда и одежда, если вы сдадитесь. Пожалуй, на такой призыв можно и клюнуть.

Алазаев благодаря телевизору хорошо представлял ситуацию. Но в депрессию от мысли, что когда-нибудь его должны схватить, не впадал. Он подготовил пути отступления. Вот только самолет Кемаля почему-то все не прилетал, вызывать его по рации было опасно. Сигнал могли запеленговать федералы, а потом забросать источник авиабомбами или ракетами — они практиковали такие методы.

Глупости это — сложить голову якобы за свободу Истабана, а потом окажется, что свобода эта никому не нужна.

На пожизненное заключение его подвигов хватит. Провести остаток дней в тюрьме, учитывая, что в швейцарском банке у него есть приличный счет, конечно, не хотелось, поэтому пора было выбираться из Истабана, а то получится как с акционерами финансовых пирамид, которые на словах считались богачами, но в реальности ими стали только те, кто вовремя успел избавиться от своих акций. Те же, кто тянул, предполагая заработать побольше, — все потерял. Не надо быть такими жадными.

Опять этот репортер. Он появился на экране всего секунд на тридцать. Ехал на броневике, потом остались только его голос и улицы села, тела плененных боевиков, федералы. Много федералов. Бросайся Алазаев сразу же к пульту, и то не успел бы записать передачу. Магнитофон слишком долго выполнял бы эти команды. Малик, чего доброго, заподозрит тогда, что Алазаев что-то сотворил с его кассетами, обидится страшно, если наткнется на стертый кусок фильма и будет дуться дня два или три…

— Ну, чем ты хочешь меня порадовать? — напомнил Малик о своем присутствии.

Он слишком близко подполз к телевизору и на его лице стали отражаться искаженные отблески картинок на экране, похожие на живые цветные наколки или картинки вкладышей в жевательной резинке.

— Пойдем туда. Завтра. Утром.

— Зачем? Там уже никого не осталось, только федералы. Раньше было надо идти.

— Ты внимательно смотрел передачу?

— Нет.

— Вот. А я хочу поговорить с ее автором, — Алазаев почесал подбородок, улыбнулся. — Видишь ли, я хочу выдать этому репортеру массу конфиденциальной информации о деятельности так называемых бандформирований.

— Э-э-э-э, борцов за нашу свободу?

— Да, извини. О деятельности так называемых борцов за свободу Истабана. Прославлюсь. Денег много заработаю.

— Многие поклянутся после этого тебя убить.

— Я буду надеяться на тебя. Ты меня защитишь?

— Попробую. Но ты принял глупое решение. Я тебя не узнаю.

— Малик, когда же ты, наконец, будешь думать головой?

— А я чем, по-твоему, думаю?

— Может, и головой, но не мозгами, а у тебя их хватит, чтобы научиться различать, где я говорю серьезно, а где над тобой подсмеиваюсь.

56